Мячи для Мэри

Мячи для Мэри

Я часто наблюдал, как она играет в теннис. Ее красивые золотистые волосы то и дело падали на загорелые плечи, когда она поднимала руку, чтобы в очередной раз подбросить мяч при подаче, или выполняла удар над головой. Я смотрел на нее сквозь железный сетчатый забор, при этом каждое око мое умещалось в квадратик сетки, словно в оправу. Затем я зажмуривал глаза, и в прямых лучах солнца один-единственный мяч, который она подкидывала, разлетался на десятки желтых мячей. Потом я вновь открывал глаза, и мячи снова сливались в один.

Она почти никогда не промахивалась, но мне выпадали те счастливые дни, когда она, не рассчитав силу удара, выбивала мяч за пределы корта и Академии. И тогда я мог приблизиться к ней на один шаг, точнее, на один удар. Я находил в высокой траве или где-нибудь под деревом желтого беглеца и опрометью мчался домой, а уже там дрожащей то ли от волнения, то ли от слишком быстрого бега рукой выводил на немчерным маркером «Мэри».

Так ее звали. Не какая-нибудь простая «Маша». Не привычное «Мария». А так, на английский манер, с глубоким протяжным «э» — Мэ-э-э-ри. Это казалось круто и необычно и только добавляло ей шарма в моих глазах.

«Мэри! Опять ты наскакиваешь на мяч! — недовольно кричал ее тренер и подходил так близко к забору, что, казалось, он вот-вот увидит меня. И я нагибался все ниже и ниже, пытаясь спрятаться за куст. Его листья щекотали мне нос, а острые ветки царапали лицо. Но я не чувствовал боли и, затаив дыхание, наблюдал, как грациозно она нагибается за мячом в своей коротенькой белой юбке. Мэри.

Сам я не играл в теннис. «Это слишком дорогое удовольствие, сынок, — говорил мне отец, склонившись над своей газетой, выпуская обильные клубы дыма, когда я просил его купить мне ракетку. — Иди лучше во дворе с мальчишками мяч погоняй».

И я покорно кивал головой, брал потертый кожаный мяч и выходил во двор. Когда я случайно разбил окно нашей соседки с третьего этажа, я понял, что большие мячи не для меня. И хотя осколки красиво разлетались в воздухе и блестели неровной мозаикой на асфальте, отца я больше не слушал.

В Академию (именно так — с большой буквы и придыханием — называли ее у нас жители города) брали не всех. Нужно было родиться в особой семье, чтобы играть в теннис. В таких семьях все ходили в накрахмаленных белых рубашках, разъезжали на личных автомобилях, а дети никогда не слонялись по двору: их отвозили и забирали из школы, провожали на тренировки, помогали нести гигантские спортивные сумки, похожие на футляр от виолончели. В таких семьях, мне казалось, на завтрак ели правильную овсянку и запивали ее свежевыжатым морковным соком. Лично я не любил овсянку. Но ради нее — ради Мэри — я съел бы целую тонну, я бы вскопал целое морковное поле. Для ее папы теннис не был «слишком дорогим удовольствием», и мне было приятно, что хоть кто-нибудь, пусть не я, имеет возможность бить по маленькому — а не большому кожаному — мячу. Поэтому каждый день летом, едва позавтракав, я мчался к кортам, чтобы припасть лицом к раскаленному забору. Так незаметно пролетала пара-тройка часов, на моем лице отпечатывались следы от металлической сетки, служившей ограждением, а из-под бейсболки торчали слипшиеся от пота волосы, словно это я, а не Мэри провел на корте пару часов.

«Эй ты, сопляк, ты что тут делаешь?» — однажды недовольно спросил другой тренер из той же Академии, когда я в очередной раз прочесывал окрестности в поисках ее мяча, который вылетел за пределы площадки так неожиданно, что я даже не успел отследить траекторию его полета.

«Ничего», — резко ответил я и помчался к асфальтовой дорожке. Именно туда закатился желтый и мохнатый, словно цыпленок, ЕЕ мяч. И я снова нес его домой — в коробку, в мою коллекцию персональных мячей Мэри, которые лежали ровными рядами, напоминая лимоны в картонной упаковке.

Она приезжала к нам каждое лето. Когда вода нагревалась, и воздух становился солонее и плотнее. Когда женщины из ближайших пансионатов в широких шляпах и цветастых купальниках неспешно прогуливались по набережной. Она приезжала к нам, чтобы изо дня в день принимать эту позу — согнутые в коленях ноги и тело, чуть наклоненное вперед. И мне тогда казалось, что грациознее этой позы нет ничего на свете.

Останавливалась она у своей тетки, бодрой еще старушки с пытливым взглядом, которая заранее отбивала у вас всякую охоту попытаться познакомиться с ее племянницей поближе. А родителей ее я почти не видел: они приезжали, только когда Мэри играла местные турниры.

Наверное, они хотели, чтобы она стала настоящей теннисной звездой — такой, которая колесит по свету с турнира на турнир, улыбается в камеру и разбрасывает болельщикам подписанные мячи. Хотя лично мне не хотелось, чтобы она бросала мячи кому-то, кроме меня, а подписывать их ее именем я и так научился.

Было такое ощущение, что я ждал ее целый год. Целый учебный год с мучительно-нудными уроками я ждал, когда снова наступит лето и моя жизнь снова заиграет ярко-желтыми красками. Дождливыми осенними вечерами я вновь и вновь открывал свою коробку с мячами и любовался ими. Мэри…

Я часто представлял, как иду рядом с ней и рассказываю что-нибудь смешное. Пускай я пока ниже ее ростом, но ведь через пару лет я вытянусь, мои тонкие руки обрастут мышцами, как у папы. И я буду идти с ней рядом вдоль моря, ее длинные волосы будут разлетаться по ветру, а иногда залетать мне в лицо, а я буду вдыхать их свежий аромат и рассказывать ей про дельфинов, что подплывают к берегу каждый вечер. Или про то, как Серж притащил в класс живую черепаху и положил ее на стол учительнице литературы прямо под ее учебник. И когда сонное животное зашевелилось, мы неожиданно для себя услышали много новых литературных выражений. Я мечтал, как буду встречать ее после тренировок каждый вечер, нести ее сумку, похожую на футляр от виолончели, и при одной мысли об этом в голове у меня играла сладостная музыка, навевавшая истому и приятцу во всем теле.

Ее тренер мне решительно не нравился. Он был еще довольно молод, носил черную майку, плотно облегавшую его торс, и короткие шорты, из-под которых выглядывали непропорционально короткие мускулистые ноги, похожие, скорее, на ноги штангиста, нежели игрока в теннис. Но больше всего меня раздражали его надменная улыбка и самодовольное выражение лица, которые добавляли гнусности его и без того не слишком привлекательному облику. Когда он подходил к Мэри и дотрагивался до ее руки, чтобы в сотый раз показать, как правильно отводить назад руку при подаче, я еще сильнее вдавливал лицо в железное ограждение. В такие моменты мне хотелось перелезть через забор и дать ему по спине.

Однажды я не выдержал. Простояв битый час под палящим солнцем (она и не думала промахиваться), я покорно наблюдал за тем, как посланные ей мячи плавно, с монотонностью метронома приземляются по ту сторону сетки, а ненавистный мне тренер так же монотонно возвращал их обратно. Я уже почти смирился с тем, что мне, видимо, придется уйти ни с чем, как вдруг он подошел к Мэри. Я не слышал, о чем они говорили, только он вновь обхватил ее ракетку своей рукой, а потом как бы невзначай дотронулся до ее спины, приобняв ладонью за талию. Внутри меня словно тумблер перещелкнуло.

«Эй! Руки!» — этот внезапно вырвавшийся крик застрял у меня в горле. Двое на корте испуганно обернулись, но в это мгновенье я бросился бежать.

«Кто еще там?!» — раздался мужской голос мне вслед.

Но я бежал и бежал, пока старые сандалии не начали зачерпывать морскую воду. «Как странно, — подумал я тогда, — каждый год Мэри приезжает на море, но я ни разу не видел, как она купается…»

В то лето такое больше не повторилось. Я проверял. Я проводил каждый день, оберегая ее от излишней тренерской опеки. Иногда она все-таки радовала меня отклонившимися от траектории мячами. За три года в моей коллекции их набралось уже пятьдесят. Наконец, в Академии заметили, что мячи стали пропадать.

«А я все никак не могла понять, куда они деваются?» — ворчала женщина в годах в несоответствующих ее довольно почтенному возрасту излишне ярких кроссовках — директор Академии и заслуженный тренер страны, всякий раз проходя мимо корта в тот самый момент, когда Мэри в очередной раз посылала теннисный снаряд мимо цели.

«Мэри! И ты даже не бежишь искать его? — восклицала топ-менеджер Академии, в недоумении разводя руками, мощные запястья которых выдавали бывшую теннисистку. — Так наше заведение разорится!»

«Иду, иду», — покорно отвечала Мэри, и, отложив ракетку в сторону, нехотя шла выполнять задание директорши.

В этот момент мне захотелось выскочить из-за кустов и принести ей этот чертов мяч, но вместо этого я почему-то рванул изо всех сил и спрятался за скамейкой, что стояла неподалеку. Я видел, как Мэри ищет в траве, в кустах, за деревьями. И зачем я только подобрал этот мяч?! Надо было оставить его ей. Подумаешь, одним мячом в моей коллекции было бы меньше. В итоге она вернулась ни с чем, и я слышал, как ее еще долго и нудно отчитывали.

Мне стало очень стыдно, что ей, такой молодой и красивой, приходится выслушивать этот неприятный монолог. Хотя директорше, конечно же, было жалко не мячей, а своих молодых лет, которые она провела на корте и которых уже не вернешь. Но я все равно чувствовал себя виноватым, ведь это из-за меня ей досталось. И я решил, что когда соберу пятьдесят пять мячей, верну Мэри все. До единого. И у нее будет собственная коллекция уже подписанных мячей. А когда она станет известной теннисисткой, то сможет возить их по свету и раздавать болельщикам.

Наше третье лето подходило к концу. Я преданно стоял на посту, и мне было тоскливо оттого, что Мэри вот-вот взмахнет ракеткой на прощанье и исчезнет до следующего лета. Однако за день до ее отъезда что-то случилось. Я должен был быть рядом, я должен был знать, но в то утро, едва я выбежал за порог, отец крикнул: «Сходи-ка за сигаретами, сынок». Я на ходу поймал брошенные им деньги и недовольно взглянул на часы, словно Золушка, опаздывающая с бала. Десять ноль- ноль. Это значит, что Мэри уже вышла на корт, а я все еще здесь!

«Ты же прекрасно знаешь, что сигареты мне не продадут!» — скривился я.

«Что за чушь? Там, внизу, в магазинчике возле дома. Что, неделю назад продали, а теперь не продадут?! Ты что, с каждым днем становишься младше?!»

Когда я прибежал к Академии, было уже поздно. Мэри ходила по корту с опущенной ракеткой и, всхлипывая, что-то говорила тренеру. Она плакала не переставая, ей шли слезы, я невольно залюбовался, но все же решил, что должен непременно ее утешить. Пытаясь донести до Мэри свою мысль, тренер отчаянно жестикулировал, и с каждым взмахом его руки мне казалось, что он вот-вот ее ударит. Кто, если не я?! И я снова крикнул что было силы: «Эй! Руки!»

…Я начал ждать следующего лета, едва кончилось предыдущее. В моей сокровищнице лежало пятьдесят пять мячей, и я представлял, как принесу их ей, как она удивится, быть может, даже вскрикнет от радости. И так начнется наша дружба, а потом и что-нибудь еще. И мне не нужно будет больше прятаться в кустах за забором.

Она всегда приезжала в один и то же день — 15 июня. Вечером, накануне ее возвращения, я уложил мячи в большую плетеную корзинку, с которой моя мать обычно ходила на рынок. Они лежали там, дожидаясь своего часа. Рано утром я собрался с духом и двинулся в сторону дома, где жила Мэри. Мой план был прост: оставлю корзину на ступеньках перед входной дверью и спрячусь где-нибудь поблизости, а когда она выйдет и ахнет от удивления, я подбегу и все объясню.

Корзина с мячами оказалась довольно тяжелой. До ее дома оставалось каких-нибудь полсотни шагов, когда я остановился, чтобы передохнуть. Вдруг щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге появилась знакомая мне девушка. Все такая же красивая, повзрослевшая и немного бледная Мэри. Я стоял как вкопанный посреди дорожки, ведущей к ее дому, в полном оцепенении, позабыв, куда шел. Следом за девушкой из дома вышел очень похожий на ее тренера мужчина и уверенным тоном произнес: «Ну что, пойдем в сторону моря?»

И тут я выронил корзину из рук… Мячи, как одуванчики из деткого букета, рассыпались по всему газону, я машинально принялся их собирать, все еще не осознавая толком, что произошло. Тем временем Мэри и ее спутник безучастно прошли мимо, лишь бросив недоуменный взгляд на корзину и незадачливого сборщика мячей…

***

«Ты слышал, сынок? — сказал мне на следующее утро за завтраком отец. — Рыбаки 633 l7видели в море целую кучу теннисных мячей. Говорят, утром ими играют дельфины: толкают мяч носом и плывут следом. И чем только занимается эта Академия? Мячи им, что ли, девать некуда?!»

Я промолчал и лишь поглубже задвинул под стол ногой корзину, в которой еще недавно лежали некогда собранные мною мячи для Мэри, променявшей мой подарок на прогулку к морю с этим гнусным типом.

«А ты, я смотрю, сегодня никуда не торопишься?»

Fiction12.07.2016

Комментарии

Авторизуйтесь чтобы можно было оставлять комментарии